ЖИЗНЬ, КОТОРУЮ Я ТЕБЕ ДАЛА

ЖИЗНЬ, КОТОРУЮ Я ТЕБЕ ДАЛА

Луиджи ПИРАНДЕЛЛО

Действующие лица:

Донна Анна Люна

Лючия Мобèль

Франческа Норèтти, ее мать

Донна Фьорина Сèньи, сестра Донны Анны

Дон Джорджо Мèи, приходской священник

Лида и Флавио, дети Донны Фьорины

Елизавета, старая кормилица

Джованни, старик садовник

Двое слуг

Деревенские женщины

Действие происходит в наши дни, в тосканской деревне,

на одинокой, обособленно стоящей в вилле.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Почти пустая, холодная комната в одиноком доме Донны Анны; стены из серого камня; вдоль них – лавка, шкаф-поставец из дерева ценной породы, письменный стол, другие немногочисленные предметы старинной мебели: они излучают чувство покоя, навсегда покинувшее этот мир. Кажется даже, будто свет, льющийся через широкое окно, проистекает из какой-то далекой, нездешней жизни. В глубине – входная дверь, справа от нее, ближе к просцениуму – другая дверь.

При поднятии занавеса перед правой дверью, ведущей в комнату, где, судя по всему, умирает сын Донны Анны Люны, собрались соседские женщины; часть из них стоит на коленях, другие, сомкнув ладони у рта, склонились в позе молящихся. Первые истово кладут земные поклоны, почти касаясь лбом пола, и приглушенными голосами читают молитвы на исход души; другие с тоской и тревогой следят за наступлением конца и, спустя какое-то время, подают знак первым остановиться, а затем, после короткой томительной паузы, тоже становятся на колени и одна за другой взывают о милости к ныне преставившемуся.

ПЕРВАЯ ГРУППА (стоящие на коленях: одни взывают к Богородице, другие

молят Ее о заступничестве):

- Sancta Maria,

- Ora pro eo.

- Sancta Virgo Virginum,

- Ora pro eo.

- Mater Christi,

- Ora pro eo.

- Mater Divinae Gratiae,

- Ora pro eo.

- Mater purissima,

- Ora pro eo[1].

ВТОРАЯ ГРУППА (в этом месте женщины, стоящие в молитвенной позе,

подают знак к окончанию литании[2]; на мгновение они как бы

застывают в состоянии смятения и тоски, а затем тоже

опускаются на колени).

ПЕРВАЯ ГРУППА Святые угодники, приидите, помогите ему.

ВТОРАЯ ГРУППА Ангелы Господни, примите душу его.

ТРЕТЬЯ ГРУППА Господи Христе, Ты, призвавший душу его, прими ее.

ЧЕТВЕРТАЯ ГРУППА Духи блаженные да сопроводят ее из лона Авраамова к

Господу нашему Вседержителю.

ПЕРВАЯ ГРУППА Смилуйся над нами, Господи.

ВТОРАЯ ГРУППА Господи Иисусе, помилуй нас.

ПЯТАЯ ГРУППА Даруй, Господи, вечный покой душе, да воссияет она вечным светом.

ХОРОМ Вечный покой.

Еще какое-то время они остаются на коленях, и каждая тихо молится о чем-то своем; потом, перекрестившись, потихоньку начинают подниматься. Из комнаты усопшего выходят в потрясении, с чувством сострадания и невозможности поверить в случившееся Донна Фьорина Сеньи и приходской священник Дон Джорджо Меи. Ей около пятидесяти, это неприхотливая дама из помещиков; на ее старом, расплывшемся теле, несуразно выглядит костюм по последней моде, вполне, впрочем, приличный; её дети, живущие в городе, считают и настаивают, что именно так она и должна одеваться. (Известно, что за народ эти детки, когда вырастают и берут власть над родителями). Он – медлительный, оплывший жиром сельский священник, говорит с трудом, однако не упускает случая добавить от себя к тому, что говорят другие, или даже к тому, что сам сказал, хотя нередко не понимает, что именно. Впрочем, когда ему не мешают и дают высказаться, он говорит вещи вполне разумные и дельные, к тому же с большим достоинством, ведь, в конце концов, он накоротке с душеспасительной литературой, да и вообще весьма не глуп.



ДОН ДЖОРДЖО (тихо, обращаясь к женщинам). Ступайте, сестры, ступайте, и...

не забудьте прочесть еще раз молитву об упокое блаженной

души.

Женщины поочередно кланяются сперва ему, потом Донне Фьорине и выходят в дверь в глубине сцены. Оставшись одни, оба долгое время молчат: она, словно окунаясь в волны захлестывающего ее сочувствия к сестре, он - разрываясь между желанием сделать ей строгое внушение и готовностью помочь, хотя как это сделать, - он не представляет. Наконец, Донне Фьорине становится нестерпим мелькающий в глазах образ отчаяния, какое должна испытывать сестра, и, закрыв ладонями глаза, она навзничь кидается на лавку. Дон Джорджо осторожно подходит к ней, долго, молча, смотрит на нее и лишь слегка покачивает головой; потом раскидывает руки как человек, отдающий себя на волю Всевышнего. Просьба к актерам: не бояться, ради всего святого, тишины и молчания, ибо иной раз молчание – красноречивей слов, особенно, если его заставить говорить. Пусть Дон Джорджо подольше постоит возле женщины, откинувшейся на скамейку, и только потом скажет, словно в добавление к собственной мысли:

А она... даже не преклонила коленей...

ДОННА ФЬОРИНА (поднимается, но лица не открывает). Кончится тем, что она

сойдет с ума.

Открыв лицо, поворачивается к Дону Джорджо и, глядя на него, говорит:

Вы заметили, какое у нее было лицо – а глаза? – когда она попросила оставить ее одну?

ДОН ДЖОРДЖО Не заметил, нет; чересчур в ней силен разум и даже больше того, сдается мне, а посему... а посему боюсь я, милая сударыня, боюсь другого: боюсь, увы, что ей не достанет божественного утешения в вере, а посему... –

ДОННА ФЬОРИНА (спохватывается, в подозрительном беспокойстве). Что она там делает одна?

ДОН ДЖОРДЖО (успокаивает ее). Ну, допустим, не одна, при ней Елизавета. Не

тревожьтесь, Елизавета человек здравомыслящий, а посему... -

ДОННА ФЬОРИНА (резко). Вы бы послушали ее минувшей ночью!

Обрывает речь, завидя старую кормилицу Елизавету, которая выходит из комнаты покойника и направляется к центральной двери:

Елизавета!

Едва Елизавета поворачивается в ее сторону, она с тревогой, которая выражается больше в жестах, чем словах, спрашивает:

Что она там?

ЕЛИЗАВЕТА (взгляд невменяемый, тусклым голосом и без единого

телодвижения). Ничего. Смотрит на него.

ДОННА ФЬОРИНА Слез так и нет?

ДОН ДЖОРДЖО Нет. Смотрит на него.

ДОННА ФЬОРИНА (убиваясь). Господи, хоть бы она расплакалась!

ЕЛИЗАВЕТА (подходит вначале все с тем же невменяемым видом, но затем,

внимательного осмотрев обоих – сперва её, потом его, – говорит доверительным шепотом). Всё время повторяет, что он там!

Делает рукой жест, означающий «далеко».

ДОН ДЖОРДЖО Кто? Он?

ЕЛИЗАВЕТА (утвердительно кивает).

ДОН ДЖОРДЖО Там – где?

ЕЛИЗАВЕТА Ходит туда-сюда и всё что-то шепчет, что-то говорит...

ДОННА ФЬОРИНА – и ужасней всего, что ей ничем нельзя помочь! -

ЕЛИЗАВЕТА – и так уверенно говорит, что прямо страх берет глядеть да

слушать.

ДОННА ФЬОРИНА Да что ж она говорит? что говорит-то?

ЕЛИЗАВЕТА Да ничего не говорит. Мол, «коли уехал, стало быть, вернется».

ДОННА ФЬОРИНА Как вернется?!

ЕЛИЗАВЕТА А вот так. В полном убеждении.

ДОН ДЖОРДЖО Уехать-то он, может, и уехал, а вот насчет того, чтобы

вернуться... -

ЕЛИЗАВЕТА – видать, в моих в глазах то же самое узрела, как уставится на

меня и как заведенная: «Вернется, вернется!». – Потому как то, что лежит перед глазами, – это не он, говорит.

ДОН ДЖОРДЖО (опешив). Как не он?

ДОННА ФЬОРИНА То же самое было прошлой ночью!

ЕЛИЗАВЕТА Вот-вот, а теперь потребовала, чтобы тело немедленно

вынесли.

ДОННА ФЬОРИНА (опять утыкает лицо в ладони).

ДОН ДЖОРДЖО В церковь?

ЕЛИЗАВЕТА Прочь, говорит. И даже не хочет по-человечески обрядить.

ДОННА ФЬОРИНА (отрывая от лица руки). А как же можно иначе?

ЕЛИЗАВЕТА И я говорю, что надобно, мол, обрядить покойника...

ДОН ДЖОРДЖО – ну, естественно, пока не закоченел! –

ЕЛИЗАВЕТА – так она в ужасе даже отпрянула. Вот, послала меня

за лавандой. Обмыть, завернуть в простыню и вынести

долой. – Так-то. – Побегу, распоряжусь, и бегом назад.

Направляется к центральной двери.

ДОННА ФЬОРИНА Она сойдет с ума! Она определенно сойдет с ума!

ДОН ДЖОРДЖО М-да... и то правда сказать: обряжать того, кто

освободился ото всего... Как знать, может, она в силу этого и не хочет...

ДОННА ФЬОРИНА В силу или не в силу, но только я не в силах понять, как такое возможно? ну, как такое возможно?

ДОН ДЖОРДЖО А чтоб было не так, как у других... –

ДОННА ФЬОРИНА – поверьте мне, не по своей воле она это вытворяет, не по своей! –

ДОН ДЖОРДЖО – охотно верю. Однако, есть опасность, опасность, так сказать, говорю я, отколоться от других, от обычаев, от установленного порядка - так ведь и запутаться нетрудно и... даже лишиться сочувствия твоему горю со стороны других; потому как, поймите меня правильно, иная мать, может и не захочет понять такую наготу смерти, такой её срам, какой она уготовила собственному сыну –

ДОННА ФЬОРИНА – в том-то и дело! Я, вот, лично не понимаю! –

ДОН ДЖОРДЖО – вот видите? – а посему... посему... осудят, и... –

ДОННА ФЬОРИНА – всю жизнь она такая! С виду можно подумать, она прислушивается к чужому мнению. А потом – раз, зайдет издалека и как окатит тебя словами, такими... такими, что в ней даже трудно предположить! Говорит, и ты видишь всё как есть, слушаешь, хоть руками трогай то, про что она говорит, а потом как подумаешь – волосы дыбом встают на голове, - ничего подобного не может придти в голову ни одному человеку... – и чуть не дрожишь от страха... Клянусь вам, я боюсь услышать ее голос, боюсь той минуты, когда она заговорит, боюсь даже взглянуть на нее. – Глаза, боже, какие глаза!

ДОН ДЖОРДЖО Увы, несчастная мать!

ДОННА ФЬОРИНА Видеть как в течение двух дней на твоих глазах умирает сын!

ДОН ДЖОРДЖО Единственный сын, и только что вернувшийся домой!

В эту минуту на пороге входной двери возникает фигура старого садовника Джованни, на нём нет лица, он потрясен; делает несколько шагов в сторону правой двери, останавливается и издалека, с невыразимой тоской и болью смотрит на покойника; затем опускается на колени и так низко склоняется в поклоне, что касается лбом земли, и застывает в этой позе; Донна Фьорина и Дон Джорджо продолжают между тем свой разговор.

ДОННА ФЬОРИНА После того как ты прождала его столько лет, столько лет! Семь, если не больше: совсем молоденьким птенцом уехал из дома –

ДОН ДЖОРДЖО – как же, я хорошо помню: поехал на инженера учиться. В Льеж, если мне память не изменяет... –

ДОННА ФЬОРИНА (пристально смотрит на него, затем в знак неодобрения

качает головой) – туда, именно туда, там потом и... –

ДОН ДЖОРДЖО (со вздохом) – знаю, знаю. Кстати, я почему не ухожу, – должен

передать ей... –

Намекает на мать, находящуюся в другой комнате.

Старик садовник, перекрестившись, поднимается и выходит

в главную дверь.

ДОННА ФЬОРИНА (дождавшись, пока старый садовник выйдет, с тоскою и

нетерпением спрашивает, имея в виду покойника) На исповеди он дал вам какие-то поручения?

ДОН ДЖОРДЖО (насупившись). Да.

ДОННА ФЬОРИНА Касающиеся той женщины?

ДОН ДЖОРДЖО (так же). Да.

ДОННА ФЬОРИНА Ах, пусть бы женился на ней еще тогда, во Флоренции, в

студенческие годы!

ДОН ДЖОРДЖО Она что, француженка?

ДОННА ФЬОРИНА Нынче француженка. Но по рождению итальянка, с ним во

Флоренции вместе училась. Потом вышла замуж за француза: мосье Мобèль взял и увез ее в Льеж, к вашему сведению, потом они переехали в Ниццу.

ДОН ДЖОРДЖО Ах, вот оно что! И он устремился за ней?

ДОННА ФЬОРИНА Сколько страданий для несчастной матери, и каких! За семь лет ни разу – хотя бы на день! – не приехал повидаться с родной матерью! Потом, явился, пожалуйста, чтобы тут же скончаться. А с той женщиной так и не порвал! Вам, небось, это известно? – Уж, наверное, на исповеди признавался...

Смотрит на него и затем не без колебаний спрашивает:

Небось, насчет детей оставил распоряжения?

ДОН ДЖОРДЖО (смотрит на неё в свой черед). Нет. Насчет каких детей?

ДОННА ФЬОРИНА Разве вам неизвестно, что у неё двое детей?

ДОН ДЖОРДЖО Ах, насчет её детей… Ну, да, конечно, говорил. Сказал, что

они стали спасением для матери. И для него, впрочем, тоже.

ДОННА ФЬОРИНА Спасением? Так и сказал: «спасением»?

ДОН ДЖОРДЖО Да.

ДОННА ФЬОРИНА Стало быть, дети – не его…

ДОН ДЖОРДЖО (поспешно). Ну, разумеется, нет, сударыня! К сожалению, нельзя

назвать чистой преступную любовь, пусть бы даже она сидела у тебя только в голове и сердце; но это – совершенная правда… во всяком случае, так он мне клялся…

ДОННА ФЬОРИНА Ну, если он так сказал, зная, прости Господи, что умирает …

Его мать не раз уверяла меня в том же, но признаюсь вам, я не могла поверить. Он ведь до того её любил, что я грешным делом решила, будто те двое деток – от него… -

ДОН ДЖОРДЖО – нет, нет, что вы!

ДОННА ФЬОРИНА (прислушивается и дает Дону Джорджо знак помолчать). О,

Боже, вы слышите?… Разговаривает… она с ним разговаривает!

Осторожно крадется к правой двери и, остановившись, прислушивается.

ДОН ДЖОРДЖО Перестаньте! Это боль говорит. Она бредит.

ДОННА ФЬОРИНА Да нет... Одно дело, как мы – мы с вами – воспринимаем те или иные вещи – эту смерть, например, – как осмысливаем её, и совсем другое – какой смысл придает им она!

ДОН ДЖОРДЖО Вы должны настоять и заставить ее на время уехать из этой... пустоты.

ДОННА ФЬОРИНА Бесполезно! Даже пробовать не стану.

ДОН ДЖОРДЖО Увезите её хоть к себе на виллу, это же тут поблизости!

ДОННА ФЬОРИНА Я бы с радостью! Да только она… она не выходит отсюда уже

двадцать лет. Все думает, думает. Мало-помалу от всего отвыкла.

ДОН ДЖОРДЖО Да-с, негоже давать приют мыслям, рожденным в

одиночестве, совсем негоже. Они – как болотные пузыри, поднимаются ввысь и разъедают тебя насквозь …

ДОННА ФЬОРИНА Одиночество съело её всю целиком, без остатка.

Достаточно заглянуть ей в глаза, чтобы понять: ничто уже не вдохнёт в неё жизнь, ничто её не увлечет, не развеселит... Заперлась в этом доме, где тишина – особенно в тех верхних, пустых комнатах – просто ужас, ужас! Кажется, там тонет время. А шум деревьев, когда поднимается ветер! Вы не представляете, у меня всё холодеет внутри, когда, бывает, подумаю, что она тут одна, как перст. Этот ветер, должно быть, вытряхивает из нее и уносит всю её душу. Раньше, когда сын был вдалеке, я хоть знала, куда он её уносит, а теперь? А теперь куда?

Замечает сестру, которая показывается на пороге правой двери:

Господи, вот она!

Донна Анна – белая как лунь и вся в каком-то восторге; глаза блестят таким «её» блеском, а уста произносят слова таким «её» голосом, что она кажется, в высоком религиозном смысле, одинокой былинкой, как среди людей, так и среди вещей, её окружающих. Она одинока, но как будто чем-то обновлена. И эта её «одинокость», и эта ее «новизна» трогают сердце тем больше, что выражаются почти что с божественной простотой, хотя всё, что она говорит, - она говорит как бы в полусознательном бреду, как будто на устах её не слова, а мерцающее дыхание внутреннего огня, снедающего изнутри и её, и себя самое. Она направляется к входной двери, не обронив ни слова: остановившись на пороге, дожидается; едва появляется Елизавета с двумя слугами, несущими лохань с горячей водой, от которой идет пар, благоухающий растворенным в воде бальзамом, произносит с легким, болезненным нетерпением:

ДОННА АННА Поторопись, Елизавета, поторопись, матушка! И сделайте в точности всё, как я велела. Да смотри, долго не возись.

Слуги, не останавливаясь, проходят через сцену, из одной двери в другую.

ЕЛИЗАВЕТА (оправдываясь) Бегала, хлопотала, отдавала ваши приказания -

ДОННА АННА (обрывает ее) – ладно, ладно –

ЕЛИЗАВЕТА (продолжает) – и ещё же надо, чтоб доктор пришел,

освидетельствовал; и потом ещё надобно время на... –

ДОННА АННА (тем же тоном) – я поняла, ступай. – Ой, взгляни, –

Показывает на пол, у ног Елизаветы:

– венец. Видно, кто-то из женщин уронил.

Елизавета наклоняется и подбирает венок; отдает ей и направляется к правой двери. Пока Елизавета еще не скрылась, Донна Анна повторно напоминает ей:

Всё, как я велела, Елизавета!

ЕЛИЗАВЕТА Хорошо, барыня. Не волнуйтесь.

Уходит.

ДОННА АННА (рассматривает скромный венок). Молиться – значит уступить боли, дать ей преклонить колени… Держите, Дон Джорджо…

Передает ему венок.

Мне тяжелее стоя на ногах. Прожить каждый миг, каждый миг его жизни... Иной раз бывает – чуть дыханье не останавливается; рухнешь и просишь: «Господи, больше нет мочи, дай мне сил преклонить колени!» – Не дает, хочет видеть тебя каждый миг на ногах, преисполненной жизни: шевелись да пошевеливайся, сударыня матушка, без передышки…

ДОН ДЖОРДЖО Но ведь истинная жизнь – там, сударыня!

ДОННА АННА Знаю, Господь не может умирать в каждом своем создании,

которое умирает. И вы не можете мне сказать, что моё дитя умерло: Господь взял его к Себе.

ДОН ДЖОРДЖО Вот именно!

ДОННА АННА (слова вырываются как вопль). Но я-то еще здесь, дон Джорджо!

ДОН ДЖОРДЖО (быстро, пытаясь её утешить). Увы, бедная вы моя!

ДОННА ФЬОРИНА Увы, бедная моя Анна!

ДОННА АННА Неужели вы не понимаете, что Бог для нас – не там, раз уж Он пожелал быть здесь, во мне, в вас; и не только ради нас, но и ради того, чтобы жили все те, кто ушли...

ДОН ДЖОРДЖО Конечно, чтобы они жили в нашей памяти, это верно.

ДОННА АННА (вскидывает на него глаза и смотрит так, как если бы слово

«память» ранило её до смерти; постепенно отворачивает

голову, чтобы не видеть рану; идет, садится и говорит

словно сама с собой: говорит с болью, но ледяным голосом)

Сама больше не могу говорить, но и других не могу слышать.

ДОННА ФЬОРИНА Почему, Анна?

ДОННА АННА Слова, как их произносят другие...

ДОН ДЖОРДЖО А что я такого сказал: «в памяти»?

ДОННА АННА Да, дон Джорджо. Для меня это равносильно смерти.

Ведь я только этим, и ничем иным – ничем иным – жила! И

другой жизни, кроме этой, у меня нет – она единственная, к

которой можно притронуться: вот она, настоящая, здешняя, а

вы мне говорите «в памяти», и тотчас отнимаете ее у меня…

ДОН ДЖОРДЖО Да как же я должен был сказать?

ДОННА АННА А так, что Богу угодно, чтобы мой сын был жив! – Не той, жизнью, которую Он предуготовил ему здесь, а той, которую ему дала я – да, я – и так было испокон веков! И эту жизнь у него никто не отнимет, пока я жива. – Или, быть может, по-вашему, здесь не позволено жить вечной жизнью, хотя бы мы и делами, и помыслами заслужили такую милость? – Мой сын… жить вечно... – конечно, нет; но со мною – да, и этот день, прожитый им наполовину, и завтра, и пока я жива, – мой сын будет жить! Будет – всем тем, чем создается жизнь, всей моей жизнью, которая – вся без остатка – для него, и никто её у него не отнимет!

ДОН ДЖОРДЖО (сострадает ей и, желая отвратить её от такой, как ему кажется, непомерной гордыни и призвать к разуму, возносит длань, указующую на Бога).

ДОННА АННА (сообразив, что он хочет сказать этим жестом, быстро).

Неправда. Бог? Бог не отнимает жизнь!

ДОН ДЖОРДЖО Я имею в виду ту, которую Он дал ему здесь.

ДОННА АННА Ах, да, ну, конечно, еще бы! Вам ведь известно, что там – лежит жалкий, холодный труп, который вас ни видеть, ни слышать не может! Поэтому, всё кончено, не так ли? Кончился, обрядить его в костюм, в любой из тех, что он понавез из Франции, хотя никакой – ни французский, ни любой другой костюм его уже не согреет – холод в нем, а не снаружи…

ДОН ДЖОРДЖО Но ведь так заведено, сударыня, такой порядок... -

ДОННА АННА – разумеется, читайте молитвы, жгите свечи… – Делайте, что хотите, только поскорее! – Мне надо комнату привести в порядок, как было; чтобы она имела жилой вид и жила той жизнью, какой я её наделяю: чтобы дожидалась его со всеми вещами на положенном месте, как он оставил накануне отъезда. – Известно ли вам, что мой сын – тот мой сын, который уехал из дома, – так ко мне и не вернулся?

Перехватив взгляд, с которым Дон Джорджо посмотрел на ее сестру:

Не надо смотреть на Фьорину: её дети такие же! – Уехали в город, и Флавио, и Лидия... Или вы, может быть, думаете, что они вернутся?

Донна Фьорина, услышав такое, начинает сдавленно плакать.

Чего ты, брось! Уж сколько я слёз пролила, когда он уехал – о, тогда да! – Ничего еще толком не понимала. Как ты сейчас. Ты ведь не знаешь – о, ты еще не знаешь, – отчего эти слезы!

ДОННА ФЬОРИНА Не всё ли равно, Анна, не всё ли равно! Я плачу из-за тебя!

ДОННА АННА Неужели ты не понимаешь, Фьорина, что плакать придется вечно? – Ах, Фьорина, Фьорина, –

Берет ее за голову обеими руками и с нежностью всматривается в глаза:

– неужели это ты? Этот лоб? Эти глаза? Ты только подумай! И как же тебя угораздило из прежней цветущей девушки превратиться в такое? Я-то тебя вижу иначе: подобно тому живому цветку, каким ты была; по-твоему, это не кошмарный сон, – видеть перед собой такую образину? Ответь по совести, когда ты думаешь о себе, о той, прежней Фьорине... –

ДОННА ФЬОРИНА – Да, Анна, кажется, всё будто во сне…

ДОННА АННА Вот видишь. И так оно всё. Сон. А тело? – меняется и меняется, буквально у тебя на глазах, – меняя твои образы, – сперва этот, потом тот – кто они? что они? – Воспоминания о растаявших снах. Вот, изволь: этот, тот, другой, третий... и всё.

ДОННА ФЬОРИНА Воспоминания о растаявших снах, это верно…

ДОННА АННА Тогда пусть будет живой память, раз жизнь – это сон, и только! Мой сын, каким я его вижу, – живой! живой! – не тот, что лежит там. Поймите же вы меня!

ДОННА ФЬОРИНА (про себя). Но и тот – тоже!

ДОН ДЖОРДЖО Дай Бог, чтоб это был только сон!

ДОННА АННА (без прежней нетерпеливости, погрузившись на какое-то время в

себя). Семь лет надо – я знаю точно – семь лет надо думать, не переставая о сыне, который ушел и не возвращается, и перестрадать всё, что перестрадала я, чтобы понять эту простую истину, которая пересиливает всякую боль и становится как бы неугасимым светочем –

(сжимает виски)

и вызывает эту чудовищную ледяную лихорадку, от которой стекленеют глаза, и стынет голос: ясная и беспощадная истина. (Я не узнаю даже свой голос, хочу оглянуться назад, будто вместо меня всё это говорит другая особа).

ДОННА ФЬОРИНА Тебе следует хоть немножечко отдохнуть, Анна.

ДОННА АННА Не могу. Он требует от меня массу жизни. Вот, вы посудите, дон Джорджо, не правда ли, чтò я говорю? Вы считаете, что у меня сейчас не стало сына, верно? Его не сейчас у меня не стало. Я втайне выплакала все свои слезы как раз, когда он вернулся, - (потому у меня нет больше слез!) – когда увидела перед собой совершенно другого – другого, в котором не было ничего от моего сына.

ДОН ДЖОРДЖО Ну, еще бы, изменился парень, конечно! Сами давеча про сестру свою говорили... Оно понятно, жизнь меняет нас, и...

ДОННА АННА … какое, подумайте, утешение сказать: «изменился»! Изменился... А не другой ли вообще вместо того, что был? Я не могла признать в нем моего сына, того, который от меня уехал. – Все время следила за ним украдкой: вдруг поведет глазами как прежде или, может, заиграет на губах улыбка, может, прояснится лоб, его светлый юношеский лоб с шелковистыми волосами – как они блестели на солнце, как золото! – и живо, хотя бы на миг, напомнит мне тогдашнего моего сына. Какое! Другие глаза: холодные, вечно хмурый лоб, узкий, сжатый в висках... И почти лысый, совсем почти лысый... – Точно как там.

Кивает на комнату, в которой лежит покойник.

Уж согласитесь, я-то знаю, какой у меня был сын. Любая мать смотрит на сына и знает, какой он: Господи, она ведь его родила! – Да... жестоко обходится жизнь с матерью: отбирает сына и подбрасывает кого-то другого. Я-то этого не знала. – Умер. А я продолжала носить его в себе как живого.

ДОН ДЖОРДЖО Это для вас он умер, синьора, такой, каким он был для вас; а для себя он тогда еще вовсе не умер – вон, давеча, вполне еще был полон сил и жизни…

ДОННА АННА … своей жизни, да... Той его жизни, которой он наделял всех нас и меня в том числе! Мне, по правде говоря, доставалось немного, так, крохи, совсем почти ничего. Он весь был там, безраздельно!

Показывает куда-то вдаль.

Вы понимаете, какой ужас мне выпало испытать? Мой сын, тот, который для меня, в моей памяти, был живым – остался там, подле той женщины; а сюда ко мне вернулся этот. – Я не в силах была даже понять, какой я ему кажусь, какой меня видят эти изменившиеся до неузнаваемости глаза – раз уж он мне ничего не мог больше дать – и пусть бы он даже изредка прикасался ко мне, он все равно уже не мог чувствовать меня так, как прежде. – А я? что я могла знать о его жизни, той, которой он теперь жил? Чем представлялись ему теперь окружающие вещи, какими он видел их, как ощущал, прикасаясь к ним?.. – В этом, понимаете ли вы, заключено все дело: то, чего мы лишились сейчас – это всего лишь то, чего мы не знаем и никогда больше не сможем узнать, какой жизнью он жил, и какой наделял нас. В этом все дело. Но тогда ... – Господи! – тогда бы следовало понять, что истинная причина, по которой мы плачем над покойником, вовсе не та, что мы думаем!

ДОН ДЖОРДЖО Мы оплакиваем то, чего мы лишились.

ДОННА АННА Совершенно верно! Оплакиваем нашу собственную

жизнь в том, кто умирает: то, чего мы не знаем!

ДОН ДЖОРДЖО Нет, позвольте…

ДОННА АННА …именно, именно так: мы плачем по себе; потому что покойник уже не может наделить нас никакой жизнью! Да и как можно: этими погасшими глазами, которые ничего не видят, этими холодными, закостеневшими руками, которые ни к чему не могут прикоснуться?... Что ж вы хотите, чтобы я по себе плакала?! – Когда он был вдалеке, я говорила себе: «Если он сейчас думает обо мне, значит, я для него жива». – Это меня поддерживало и утешало в моем одиночестве. – Как, по-вашему, я должна сейчас говорить? - Я должна сказать, что это я, я для него мертва, поскольку он больше не может обо мне подумать! – И после этого вы настаиваете, что это он для меня не жив?! Как же не жив, жив, жив всей той жизнью, которую я ему всегда отдавала: моей жизнью, не его, не той, о которой я ничего не знаю! Свою он прожил вдали от меня, я о ней ничего не знала. И подобно тому, как в течение тех семи лет, пока его не было, я отдавала ему жизнь, точно так же и сейчас я могу наделить его жизнью, разве не так? Что в нем такого умерло, что для меня бы уже не было мертвым давным-давно? Я прекрасно поняла, что жизнь не зависит от того, есть ли перед твоими глазами тело или нет. И тело может быть, и может вертеться постоянно у тебя на глазах и при всем том может быть трупом сравнительно с той жизнью, которой мы его наделяли. – Где те глаза, которые вдруг расширялись, становились огромными и, будто в них загоралась искорка, – смеялись и были ясными и счастливыми, где они? Вытекли где-то по дороге, по пути его жизни. Его, но не моей: у него по-прежнему те же глаза, в них то и дело вспыхивает смех, они ясные и счастливые, когда, как бывало, окликну его, а он оглянется, такой живой-живой! – Всё это означает, что на сей раз я ни под каким видом не позволю ему уехать от меня, он ни шага не ступит туда, где избрал себе жизнь. Чтобы между нами встала еще одна, чья-то чужая жизнь? – Не позволю! – Здесь он получит мою, – в моих глазах, которые видят его, в моих устах, которые разговаривают с ним... Впрочем, если хочет, через меня может жить своею жизнью везде, где ему заблагорассудится: мне что за дело! Ничего не возьму себе, ни крохи, раз он сам не желает давать: всю свою жизнь без остатка отдам ему – пусть берет её и живет ею там, где хочет, проматывает, как хочет, а я как прежде буду сидеть здесь и ждать его возвращения, авось, когда-нибудь он покончит с этой гибельной страстью.

Обращается к Дону Джорджо:

Вы ведь в курсе.

ДОН ДЖОРДЖО Да, он говорил мне.

ДОННА АННА Я так и думала.

ДОН ДЖОРДЖО Даже сказал слова, какими следует известить её

о его кончине.

ДОННА АННА (словно это сын говорит её устами). Что любовь его к ней

не угасала в нём ни на минуту, до последнего вздоха…

ДОН ДЖОРДЖО Совершенно верно! Но просил дать ей знать об этом со всею предосторожностью, лучше в письме к её матери.

ДОННА АННА (тем же тоном). И что она никогда, никогда не почувствует

недостатка в его любви!

ДОН ДЖОРДЖО (опешив).Что-что?

ДОННА АННА (с потрясающей естественностью)…Если сумеет сохранить её

в своем сердце, дожидаясь его возвращения отсюда, как я дожидаюсь его возвращения оттуда. – Если она его любит, она поймет меня. Их любовь, к счастью, была такой, что ей не нужна была плотская близость. Они любили друг друга просто так. И пусть себе продолжают любить.

ДОННА ФЬОРИНА (встревожено) О чём ты, Анна? Что ты говоришь?

ДОННА АННА О том, что они по-прежнему могут любить друг друга! В её сердце. Если её любовь сумеет наделить его жизнью, а в эту минуту она, безусловно, наделяет его жизнью, поскольку ей представляется, что он здесь жив, здоров, подобно тому, как мне представляется, что он жив, здоров там, подле неё...

ДОН ДЖОРДЖО Неужели, сударыня, вы полагаете, что с помощью этого трюка можно уйти от смерти?

ДОННА АННА А что, разве нельзя, да? Не положено! Верно, жизнь всегда

придавливала мертвых камнями, чтобы уйти от смерти. Нам наша жизнь нужна, для чего нам нужна жизнь покойников? Коль скоро ты, голубчик, скончался, так уж изволь быть покойником, дабы мы спокойно могли продолжать жить дальше. Поэтому, давайте-ка лучше уйдем от смерти, как полагается!

ДОН ДЖОРДЖО Да нет. Одно – забывать мертвых (что нехорошо), а другое

– представлять дело так, будто они живы –

ДОННА АННА – ждать их возвращения! –

ДОН ДЖОРДЖО – которого быть не может!

ДОННА АННА А посему будем считать покойником – верно? – то, что там

лежит –

ДОН ДЖОРДЖО – увы, к сожалению! –

ДОННА АННА – и быть твердо уверенными, что он уже никогда не вернется!

Плакать, рыдать, а там, со временем, успокоиться –

ДОННА ФЬОРИНА – да, найти себе в чем-нибудь утешение.

ДОННА АННА А потом, словно из далёкого далека, вспоминать его: – «Он говорил то-то и то-то», «он выглядел так-то и так-то» – не так ли?

ДОННА ФЬОРИНА Анна, но так было всегда, испокон веку!

ДОННА АННА В общем, умертвить его. Дать ему умереть в нас, но не сразу,

не в одночасье, как скончался мой сын, а постепенно, –

понемногу забывая его, лишая его той жизни, которой мы его раньше наделяли, поскольку нас он уже не в состоянии наделить никакой. Так ведь заведено!? – Так на так. Ты мне ничего, и я тебе ничего. – Можно сказать и по-другому: раз ты мне не даешь даже самой малости, значит, ты на мели! Ладно, так уж и быть, из избытка той жизни, что мне осталась, я изредка отвалю тебе малость, порою вспомнив о тебе издалека. Издалека, заметьте, а то тебе вдруг взбредёт вернуться. Не приведи Господь, – страх и ужас какой! – Вот это и есть совершенная смерть. А жизнь... Даже мать, желая оставаться в здравом рассудке, должна продолжать жить даже тогда, когда у нее отняли сына...

В эту минуту в проеме входной двери появляется Джованни, старый садовник; он в смятении, в руках у него письмо. Завидев Донну Анну, он медлит, не решаясь войти, и старается незаметно показать Донне Фьорине письмо. Однако Донна Анна видя, что Донна Фьорина и Дон Джорджо повернулись, в свою очередь тоже поворачивается; заметив, что старик смутился, обращается к нему:

ДОННА АННА - Что такое?

ДЖОВАННИ (пряча письмо). Да так, ничего. – Я хотел... я тут хотел у синьоры

спросить...

ДОН ДЖОРДЖО (он заметил в руках старика письмо и, хотя ему очень неловко,

он с томительным нетерпением все же спрашивает). Может, это часом пришло письмо, которое он так ждал?

ДОННА АННА (обращаясь к Джованни) У тебя какое-то письмо?

ДЖОВАННИ (мнется) Да, но...

ДОННА АННА Подай. Мне прекрасно известно, что оно адресовано ему!

referatwkj.nugaspb.ru referatrxl.nugaspb.ru referatrjs.nugaspb.ru referatumo.nugaspb.ru