Александра Витальевна Соколова 7 страница

Александра Витальевна Соколова 7 страница

– Видишь ли, Ковалева, – начала Кристина, не отрываясь от картофеля, – знала не только я. Знали все. Проблема в том, что мы не знали, как тебе об этом сказать. Иногда ты вела себя так, как будто тоже знаешь. А иногда – как будто нет.

– Все?

На Женьку было жалко смотреть – она сидела на кровати нахохлившимся мышонком – взъерошенная, с вытаращенными глазами и очень удивленным выражением лица. На контрасте с уверенной Кристининой спиной, её осанка казалась поникшей и несчастной.

– И Виталик знал? – спросила она.

– Все, Жень. Она до тебя этого особо не скрывала.

Не скрывала. Значит, считала это нормальным? Но если все остальные тоже знали, и продолжали с ней общаться – значит, тоже считали нормальным? Нет, нет. Виталик ненавидел её, и терпел рядом только ради Женьки – это было очевидно. А Ксюха? Ей будто бы было всё равно. А Кристина?

– И как ты к этому… относишься? – спросила Женя. Кристина как раз скидывала картошку с доски в кастрюлю, и ответила не сразу. Только ухватив одной рукой пакет с мусором, а другой – тарелку с тертой морковью, она велела:

– Бери сковородку и кастрюлю. И соль захвати.

Женька послушалась, Кристина заперла комнату. Нагруженные поклажей, они пошли по коридору к кухне. У триста двадцать четвертой им попался Толик.

– Картошечка, – обрадовался он, заглянув в кастрюлю и на ходу поцеловав Кристину в щеку, – я пошел допишу реферат, и приду.

И убежал дальше.

– Вот видишь как, Ковалева, – проговорила весело Кристина, грохая тарелку и сковороду на длинный железный стол, – он придет. Радуйтесь все, и ликуйте. А вот помочь – это нетушки, не мужское это дело – картошку жарить.

Кристина лукавила, и, понимая это, Женька поняла и то, что подруга просто тянет время. Ведь на самом деле в триста четырнадцатой Толик готовил гораздо чаще, чем остальные обитатели, а уж в мастерстве жарки картошки ему и вовсе равных не было.

К разговору вернулись не скоро. Женя молча смотрела, как Кристина ставит на огонь сковороду, как ждет, пока раскалится масло, как кидает картошку и отпрыгивает от горячих брызг. Она сидела поперек подоконника, вытянув ноги, и натянув на колени короткие полы халата. В кухню то и дело кто-нибудь заходил – студенты спешили приготовить ужин, чтобы после выкроить время на учебу или развлечения.

Наконец, Серега из сто сороковой забрал свою кастрюлю с пельменями, а Кристина посыпала картошку в сковороде ровным слоем тертой моркови и накрыла всю композицию крышкой.



– Так вот что я скажу тебе, подруга, – начала она, присев напротив Женьки и проигнорировав её возмущенный взгляд, – я действительно знала о том, что Лёка спит с бабами, и мне на это было абсолютно наплевать.

Ну, конечно, подумала Женька, именно поэтому ты битых полчаса молчала, делая вид, что увлечена готовкой – вместо того, чтобы просто ответить на вопрос. Накапливала аргументы? Так давай же, выкладывай, чего тянуть?

Ничего из этого она не сказала вслух, но на лице недоверие отразилось вполне ясно.

– Не веришь? – Спросила догадливая Кристина. – Зря. Мне действительно всё равно. Ведь меня она не трогает, а раз так – какая мне разница?

Женя снова ничего не сказала. Она понимала, что решающие аргументы подруга приведет в конце своей речи, и поэтому решила дослушать до конца.

– Давно пора пересмотреть закостенелость взглядов и сменить её на прогрессивность. Неформалы играют неформальную музыку и выглядят не как все – и мы с тобой воспринимаем их как данность, как срез культуры. Так почему мы должны негативно относиться к неизвестным нам проявлениям сексуальности? Она не насилует своих девушек, не принуждает, все идут на это добровольно, а ведь ключевым принципом нового времени является именно свобода выбора. Так что же, Ковалева, неужели мы с тобой будем теми ретроградами, что пытаются отнять эту свободу у других?

Кристина так очаровательно развела руками и вопросительно подняла брови, что Женька не смогла сдержать улыбки. Ей стало гораздо легче – во всей своей речи Кристина ни разу не произнесла запретного слова, и это существенно упрощало разговор.

– Не в свободе дело, – убрав с лица улыбку, сказала Женя, – а в честности. Почему никто из вас мне не сказал?

– А почему мы должны были? – Удивилась Кристина. – Терпеть не могу лезть в чужую жизнь.

– Но ты могла бы меня предупредить!

– В чем предупредить? Ковалева, не веди себя так, будто чудом сохранила невинность, проведя полгода в замкнутом пространстве наедине с маньяком. Вы дружили, у вас были прекрасные отношения, и я не понимаю твоего возмущения по поводу её личной жизни. Кстати говоря, она не слишком-то тебя и касается.

Женя всеми фибрами своей души чувствовала, что Кристина права. Но почему-то разум говорил обратное – мысли в голове вопили и впивались разъяренными птицами в виски.

– Ладно, допустим, ты не сказала, потому что не любишь лезть в чужую жизнь. А остальные? Виталик тоже знал?

– Это ты у него спроси, – Кристина слезла с подоконника и пошла помешать картошку. Снимая крышку, она неловко повернулась, обожглась и чудом успела поймать за ручку стремящуюся упасть сковородку, – Ах ты ж, черт. Куда ж ты падаешь?

Она подула на обожженные пальцы и снова повернулась к Жене.

– А почему тебя это так задело? Ведь раз за всё это время ты не узнала, значит, она не давала ни малейшего повода для подозрений. И, значит, дружба – это всё, чего она от тебя хотела. Чего ж ты так взъерепенилась-то? Или обиделась, что поползновений не было?

– Чего?!!

Женька вспыхнула, слезла с подоконника и повернулась к Кристине спиной. Её плечи дрожали от возмущения, а руки в карманах судорожно сжались в кулаки. А еще, называется, подруга! Сговорились они, что ли?

Кристина заулыбалась понимающе и обняла Женьку сзади за талию.

– Я пошутила, Ковалева, – примиряющее сказала она прямо в Женькино ухо, – не злись. Только я всё равно не понимаю, какое тебе дело до того, с кем она спит?

– Такое, – Женя резко развернулась в кольце Кристинкиных рук, и уставилась на неё возмущенным взглядом, – мне всё равно, с кем она спит. Но я не понимаю, почему она мне не сказала? Знали все, кроме меня.

– Может быть, она просто боялась?

– Чего?

– Твоей реакции. Посмотри на себя – и поймешь, что она не зря боялась.

– Но я бы всё равно рано или поздно узнала, – возразила Женька.

– Вероятно. Но видимо, для Лёки милее оказался вариант «поздно».

Слезы лились по щекам, не остановишь. Сергей и Макс поочередно посматривали в зеркало заднего вида, но тактично молчали – понимали, что сейчас вмешиваться не нужно. Женька тихо плакала, прижавшись лбом к оконному стеклу.

Она плакала не от боли, и не от горя – плакала по своей юности, по свежим и чистым чувствам, и пожалуй только сейчас – по Леке. Первый раз – по той Леке, которую помнила и которую почти забыла.

– Было время, когда я умела чувствовать, – сказала вдруг она вслух, – и тогда была способна правда встречаться с людьми. А потом все умерло, и я разучилась.

Молчание было ей ответом. Да и что говорить? И так ясно.

На кладбище они приехали уже когда совсем стемнело. С трудом нашли в темноте оградку, зашли внутрь и в молчании присели на корточки перед обелиском. С него – белоснежного – как и раньше улыбалось задорное Лесино лицо, и блестела золотом старая надпись:

«Твоя беда – моя беда

Твоя душа – моя душа

Твоя боль – моя боль

Что бы ни было

Навсегда

Вместе»

Женя больше не плакала. Она сидела, вцепившись ногтями в ладонь Сергея, и судорожно сглатывала горлом боль. Почему-то тяжело было смотреть на Лесино лицо – совсем не соответствовала веселая фотография трагичности своего расположения.

– Сколько лет? – Прохрипела вдруг она.

– Пять, – тихо ответил Макс, – пять лет, один месяц и восемь дней.

Сергей молчал.

– Прости, что не принесли тебе цветов, – сказала Женя, и оба мужчины посмотрели на нее, – мы просто торопились, и… не принесли.

Они переглянулись и поняли: не к ним она обращалась, а к Олесе.

– Я… Я помню о тебе, Леська. Каждый день я помню о тебе. И если бы ты знала, как мне тебя не хватает…

Она говорила короткими, отрывистыми фразами, и от этих фраз перехватывало дыхание и сдавливало грудь.

– Я родила дочку, знаешь? Ей уже два годика, и она чудесная девочка, я очень ее люблю. И она никогда не заменит твоего… нашего ребенка. Того, который лежит здесь с тобой. Но она есть, и… и это значит, что надежда есть тоже.

Женя подвинулась вперед и опустилась на колени, а после опустила ладонь на золотые буквы.

– Леська… – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Я ничего не забыла, Леська. Я помню тебя, помню все что ты делала и что говорила. Я немного… отклонилась от курса, Лесь, после твоей смерти я осталась одна и не знала… не смогла справиться. Но теперь я поднимусь. И сделаю все как надо. Леська…

Она почувствовала, как сильные руки обнимают ее сзади и прижимают к себе. На плечо упали чьи-то слезы.

– Я только хочу сказать еще… Где бы ты ни была, знай, я… Мне тебя очень не хватает. И я… Я люблю тебя. Я очень тебя люблю, Лесь.

И – прорвало, вырвалось наружу, стискивая и размыкая, ударяя и отпуская одновременно. Женьку трясло всю – от кончиков пальцев до макушки, и слезы лились так, что заливали лицо.

– Почему ты ушла? – Закричала она, содрогаясь в рыданиях. – Почему ты меня бросила? Ты так нужна была мне, и до сих пор нужна. Почему, черт возьми, ты меня бросила?

Слезы перешли в вой – она обняла обелиск обеими руками, и прижалась к его холоду щекой.

– Почему ты ушла? Я не могла без тебя, я не могла, я не хотела… Почему ты ушла от меня? Почему?

И не было ответа на эти «почему», но вместе с ними откалывались от души застарелые шкурки боли, откалывались и поднимались вверх, и выходили наружу слезами, зарапаяглаза и оставляя царапины.

Она долго еще плакала, уткнувшись носом в обелиск, и выла, и ругалась, и снова принималась плакать. А потом позволила друзьям взять себя за руки, поднять и повести к машине. И когда, уже у ворот, оглянулась, то увидела, как последние лучи солнца играют на обелиске, и совсем иным смыслом окрасились старые буквы:

«Что бы ни было

Навсегда

Вместе»

Что бы ни было. Где бы ни было. Как бы ни было. Смертью не заканчивается дружба. Смертью не заканчивается любовь.

Смертью начинается память.

Глава 15.

Инна Рубина катастрофически опаздывала на работу. И, конечно же, как любой пунктуальный и ответственный человек, делала она это ровно в тот момент, когда опаздывать было категорически нельзя, когда даже малейшее опоздание было смерти подобно, не говоря уж об Инниных двадцати семи минутах.

Конечно же, она не была виновата – трудно было бы обвинить ее в том, что именно сегодня утром Даша проснулась с температурой, напуганная бабушка позвонила, конечно,Инне, и пришлось ни свет ни заря нестись за город, на дачу, трясясь от плохих предчувствий и молясь, чтобы бабушка как всегда сгустила краски.

На месте оказалось, что краски сгущены, но в меньшем объеме, чем обычно – у Даши правда была температура, но не «сорок и еще масенькое деление», как причитала по телефону бабушка, а вполне вменяемые тридцать восемь. Прибывший по вызову семейный врач определил простуду, выписал приличествующие случаю лекарства, и благополучно отбыл, порекомендовав много питья и постельный режим.

Если бы именно в этот момент Инна села в машину, то как раз успела бы к началу совещания, но бледная и несчастная Даша, лежащая в окружении подушек, попросила сказку,и отказать было совершенно невозможно. Поэтому Инна прилегла рядом с дочерью и еще двадцать минут с удовольствием читала вслух про муми-папу, муми-маму и всю муми-семью.

Под успокаивающий мамин голос Даша задремала, а мама, осторожно поцеловав ее горящий лоб и выдав бабушке миллион инструкций, отправилась, наконец, на работу.

Парковаться пришлось кое-как, заехав боковыми колесами на бордюр – времени искать что-то более приличное уже совсем не было. Инна выскочила из машины, захлопнула дверь, и, зацепившись каблуком за бордюр, рухнула прямиком на горячий асфальт. Подскочила, краем глаза оценила дыру, расползающуюся на колготках, и побежала к офису. Мимо секретарши проскочила не глядя – прямиком в конференц-зал, но перед дверью на мгновение остановилась, поправила прическу и вошла внутрь твердо и уверенно, ровно держа спину.

Взгляды всех сидящих в зале устремились на нее. Кого здесь только не было – все руководители отделов, и даже их заместители, и представители рекламщиков, и даже бородатый Славик Шукшин восседал сбоку на любимом кресле с колесиками. А рядом с ним сидела – и тут Инна позволила себе на секунду задержать дыхание – Лиза.

– Добрый день, – поздоровалась эффектная красивая женщина, занимающая место во главе стола, и Инна поняла, что это и есть новая начальница – директор компании «Гарант плюс», которая сегодня приступала к своим обязанностям и, конечно, начала с общего совещания-знакомства.

– Здравствуйте, – Инна кинула взгляд на сидящих, и для нее тут же нашлось место: сразу несколько мужчин поспешили вскочить, чтобы уступить ей стул, – меня зовут Инна Рубина, я руководитель отдела продаж. Прошу прощения за опоздание, у меня были серьезные причины задержаться.

Начальница осмотрела ее с ног до головы, задержавшись взглядом на порванных колготках и спросила:

– Какие же причины могли быть достаточно серьезными, чтобы опаздывать на первое представление руководству?

Инна улыбнулась краешком губ, положила на стол портфель, присела и только после этого ответила:

– Моя дочь приболела, и я читала ей сказку.

По залу совещаний пронесся легкий шум – вроде бы никто ничего не сказал, но какой-нибудь звук тем не менее издал каждый.

Начальница выглядела удивленной, но тем не менее кивнула и обвела взглядом присутствующих:

– Ну что ж, раз чтение сказок окончено и руководитель отдела продаж к нам присоединилась, предлагаю продолжить.

Один за другим, люди вставали, называли себя, обрисовывали свой круг обязанностей и рассказывали пару слов об опыте работы в «Гаранте плюс». Инна практически не слушала – ее глаза неизменно следовали за Лизой: как она сидит, как улыбается, как расправляет на столе блокнот и гладит пальцами ручку.

Похудела. И платье новое – белое, все в огромных голубых цветах. На плечах бретельки тоненькие-тоненькие, а сами плечи загорелые – и где только успела, интересно?

Было очень странно сидеть вот так, смотреть на жену, и не иметь возможности даже ее обнять. Нет, конечно же, Инна и в прошлом не стала бы при всех позволять себе такиевольности, но само ощущение того, что это в принципе возможно, раньше было. А теперь – нет. И эта двойственность: все еще моя, но уже чужая. Все еще жена, но уже и нет. Эта двойственность сводила с ума, мешала мыслить внятно.

Хотелось встать и закричать: остановите этот абсурд! Не может эта женщина смотреть на меня так испуганно – будто на чужую! Не может мать моего ребенка улыбаться, услышав, что ребенок болен. Не может та, которую я так люблю, больше меня не любить.

– А госпожа Рубина, кажется, не считает нужным слушать своих коллег?

Инна сглотнула – в последнее время она пугающе часто стала плакать, и приходилось тщательно контролировать себя, чтобы не расплакаться при людях. Она посмотрела на начальницу, и удивленно подняла брови:

– Нет, не считает.

Теперь удивилась начальница:

– Объясните.

– Я и так знаю, как зовут моих коллег, и каков круг их обязанностей, и не считаю нужным внимательно слушать – никакой новой информации мне это не даст.

Ну наконец-то, она на нее посмотрела. Первый раз за эти полчаса – прямо в глаза, открыто и чуточку испуганно. Хорошая моя, ну почему же ты боишься меня? Я так по тебе скучаю, мне очень тебя не хватает…

И во взгляде Лизы Инна вдруг увидела блеск, который так любила и которого так давно не видела – так она смотрела, когда у них появлялись маленькие секреты, известные только им двоим и никому больше.

Она так обрадовалась, что пропустила следующую реплику начальницы, и опомнилась только осознав, что все молчат, ожидая от нее какого-то ответа.

– Простите, – сказала она, – я не расслышала вопрос.

– Я ничего не спрашивала, – заявила начальница, – я только отметила, что вы могли бы проявить больше внимания на первой встрече с новым начальством.

– Извините, – улыбнулась Инна. Эта холеная тетка даже понятия не имеет, насколько все это не имеет значения. – Я больше не буду.

Зал взорвался хохотом – смеялись все, даже те, кто недолюбливал Инну и кто высоко для себя ставил серьезность и важность сохранения статуса управленца высокого уровня. Но гораздо важнее было то, что и Лиза смеялась тоже.

– Ладно, госпожа Рубина, – Инна повернула голову и с удивлением обнаружила улыбку на лицу начальницы, – спасибо что разрядили обстановку. А то мы и правда ударились в официоз. Дамы и господа, предлагаю первое совещание-знакомство на этом закончить, с вашими отделами я буду знакомиться позже, в индивидуальном порядке. Спасибо всем, надеюсь, что мы сработаемся.

Зашумели, зашевелились вокруг стола люди – кто-то собирал бумаги в портфель, кто-то сразу полез за отключенным на время совещания мобильным, кто-то принялся общаться с соседом. Инна подхватила сумку и пошла прямиком к Лизе, но не успела: ее перехватила начальница.

– Разрешите вас на секунду, – сказала она, придерживая Инну за локоть.

– Конечно, – не смогла скрыть досаду Инна, – я слушаю.

Они стояли рядом – примерно одного роста, одинаково красивые и строгие в своей красоте, и смотрели друг на друга.

– Я хочу, чтобы вы понимали, госпожа Рубина, что ваше сегодняшнее поведение не доставило мне никакого удовольствия. И коль скоро нам предстоит вместе работать, я бы попросила вас на будущее воздержаться от столь явного проявления неуважения по отношению к своему непосредственному руководству.

Инна помолчала секунду. Что ответить? Если пытаться объяснить свою позицию, на это уйдет время, и тогда Лизу точно будет не догнать. А если не объяснять – начальница так и продолжить думать, что Инна Рубина – банальная хамка, не имеющая никакого понятия о корпоративной этике.

– Прошу прощения, – сказала она, – но дело в том, что я никогда не лгу. И поэтому если вы не готовы услышать от меня неприятного ответа – то лучше не задавать вопросов, которые могут его спровоцировать.

Брови начальницы поползли вверх.

– Никогда? – Как-то очень по-детски спросила она, и эта детскость вдруг показалась Инне очень милой.

– Никогда, – улыбнулась, – прошу прощения, но мне нужно…

– Конечно! – Кивнула в ответ начальница. – Еще мгновение, и можете идти. Из-за нашего небольшого недоразумения, мы с вами не успели толком познакомиться. Вернее, я знаю ваше имя, а вы мое – нет. Я Ольга Будина. И я рада знакомству.

– Я тоже.

Инна улыбнулась уже прощальной улыбкой, пожала протянутую руку, отметив про себя, какие ухоженные пальцы у Ольги, и повернулась к выходу.

– Постойте, – донеслось ей вслед. Обернувшись, она увидела прищуренный взгляд карих, обрамленных густыми ресницами, глаз, – а про приятное вы тоже никогда не лжете?

Инна засмеялась, и неожиданно для себя самой, подмигнула:

– Никогда.

Больше она уже не оглядывалась, но это мало помогло – Лизы нигде не было.

***

Лиза выскочила из конференц-зала словно ошпаренная, подхватила под руку Шукшина, и рванула вместе с ним по коридору.

– От кого удираем? – На ходу спросил понятливый Славик. – От жены или начальства?

– От жены, – они миновали площадку для курения, поднялись этажом выше, и, окончательно запыхавшиеся, ворвались в Лизин кабинет, который она делила с тремя коллегами. По счастью, сейчас никого из них не было на месте, и можно было согреть чаю, посидеть на подоконнике и немного успокоиться.

Встреча с Инной окончательно выбила ее из колеи, несмотря даже на то, что была ожидаема, и – более того – Лиза старательно готовилась к ней, репетировала как будет смотреть и что говорить. А на деле – испугалась и убежала, как девчонка.

Ей не хотелось объяснений. Не хотелось ни о чем думать, и уж тем более – что-то говорить, потупив взгляд, и испытывая отвратительное чувство вины.

– Вы что, поругались? – Спросил догадливый Славик, когда чайник вскипел и Лиза разлила кипяток по чашкам с заваркой.

– Да, – соврала Лиза, – немного.

Слава кивнул с умным видом семьянина со стажем (год назад он все-таки женился на Юле Светловой) и изрек:

– В семейной жизни, Лизавета, надо уметь уступать другому. Тогда и ссор будет меньше, и брак крепче.

Лиза кивнула, старательно пряча усмешку. Если бы ты знал, что произошло, Славка, ты бы не был так уверен в своих словах.

В дверь постучали. Лиза, одними губами показав «меня нет», прыгнула в сторону и спряталась за шкафом с документами.

– Входите, – отозвался удивленный Шукшин, – ой, привет!

– Здравствуй, – Лиза сжалась в своем укрытии, различив Иннин голос, доносящийся от вдоха в кабинет, – Лиза на месте?

– Нет, – сокрушенно ответил Слава, – еще не приходила. Сам вот ее жду.

– Ясно.

Она почему-то не уходила. И причину этого Лиза поняла уже когда было поздно что-либо делать – прямо из сумочки, которую она все это время прижимала к груди, зазвучала громкая мелодия популярной песенки. Мелодия почти сразу оборвалась, а от двери раздался звук захлопывающейся крышки телефона.

– Пока, Славик, – сказала Инна, и пунцово-красная Лиза поняла вдруг, что она и правда сейчас уйдет. Просто уйдет и все. Но не было сил останавливать, выходить из убежища, объяснять что-либо…

– Пока, – Шукшин, закрывающий дверь, звучал очень смущенно. А когда подошел к выбравшейся из-за шкафа Лизе, смущение сменилось злостью:

– Ну и зачем так делать?

– Не твое дело, – грубо ответила Лиза, возвращаясь на подоконник к своей чашке, – спасибо за помощь.

– Нехорошо вышло, – зловеще пробормотал Слава, – некрасиво.

– Слав, – Лиза вздохнула и примиряюще потрепала его по плечу, – это не твое дело, да? Мы сами разберемся.

Славик скосил взгляд на ладонь, лежащую на плече, и вздрогнул.

– Лиз, а где твое кольцо?

Изо всех сил вдохнув воздух, Лиза отдернула руку, но было поздно – белая полоска на безымянном пальце говорила сама за себя, и прятаться дальше было невозможно.

– Я… Я его потеряла.

Она инстинктивно сжала палец в кулаке и, опомнившись, принялась перебирать документы на столе. Слава молчал, но она хорошо чувствовала спиной его взгляд – недоуменный и осуждающий.

Ну и пусть! Пусть смотрит! Пусть хоть все засмотрятся! Даже если у нее совсем не останется друзей – а к тому все идет – она все равно не отступится и будет поступать так, как считает нужным.

Глава 16.

Женька вернулась, когда у Марины уже совсем не осталось сил. Как ни в чем не бывало, зашла в номер, удивленно скосила взгляд на растрепанную кровать и горы окурков во всевозможных местах – блюдцах, стаканах, и даже в стаканчике для зубных щеток. Хмыкнула, посмотрела на растрепанную Марину, и молча достала из шкафа сумку.

Волна ужаса окатила Марину с ног до головы. Господи, неужели она?…

А она методично складывала вещи. Уложила рубашку, в которой ходила в первый день в Питере, голубые джинсы, заколку, косметичку, набор для умывания. В боковой карман отправилась книжка Маркеса, а в другой – пакет с документами.

Вжикнула, закрываясь, молния. Женя задумчиво посмотрела на девственно чистую пепельницу и скрылась за дверью ванной. Через секунду оттуда раздался шум воды.

Марину била дрожь. Она с трудом слезла с кровати, подошла к сумке и застыла. Сверху эта синяя спортивная сумка выглядела иначе, чем сбоку – и от неё исходила такая явная волна опасности, что хотелось схватить её, и выбросить в окно.

Руки сами собой потянулись, и Марина даже не заметила, как схватилась за белую ручку и затолкала сумку под кровать. Прикрыла её покрывалом, и уселась сверху. Дрожь прошла. Она была готова.

Женя вышла из душа обнаженной – только маленькое полотенце завязано вокруг бедер. Оглянулась в поисках сумки, наткнулась взглядом на Марину, и замерла.

На её плечах, груди, животе, блестели капли воды. И в каждой капле отражалось по Марининому безумному взгляду – воспаленному, яркому. Губы Марины приоткрылись, и между них показался кончик языка. Ах, как сладко было бы собрать языком каждую из этих каплей, впитать в себя, распаляясь от желания. А потом сорвать это полотенце с бедер, и погрузиться туда ладонью, утопая во влажности и вспоминая, каково это…

И будто откликаясь на это желание, Женя зевнула, откинула назад голову и потянулась, подняв руки вверх. Мокрые кудри рассыпались по её плечам, грудь приподнялась, а полотенце упало на пол, открывая взгляду точеный изгиб бедер, переходящий в лобок, а на нем – узкую черную полоску, ничего не скрывающую, а только распаляющую воображение.

Пальцы Марины впились в простынь, до боли сжимая её ногтями. Она будто вросла в кровать, не в силах пошевелиться. Внизу живота полыхал пожар такой силы, что голова отказывалась работать, тело – подчиняться, и все её существо вопило единым криком: «Чего ты ждешь?». Но она не двигалась. Дышала тяжело, но не делала ни одного движения.

Женя снова посмотрела на неё. Внимательно, изучающе. Сделала шаг. Потом еще один. И еще.

Молоточки, стучащие в Марининых висках, ускорились, принялись набивать новый мотив: идикомне, идикомне, идикомне.

И она шла. Не отводя глаз, проникая взглядом глубоко-глубоко, шла. Остановилась в нескольких сантиметрах, так, что Марина почувствовала её запах, с ума сводящий запах возбуждения и страсти.

Теперь можно было расслышать и дыхание. Сбивчивое, частое – Женина грудь поднималась и опускалась в такт ему. Она наклонила голову, и смотрела теперь чуть сбоку, прищурившись.

Марина не шевелилась. Она не пошевелилась и когда Женя коснулась кончиками пальцев обнаженной кожи её ноги. Кончиками пальцев, затем пальцами, а потом – всё ладонью. Скользнула, обхватила лодыжку, и снова замерла.

Теперь она была снизу – присела на корточки перед кроватью, и лицо её было так близко, так остро-близко, что если только наклониться, если только чуть-чуть наклониться, можно было бы охватить его ладонями, притянуть к себе, и впиться наконец в эти сладкие губы, в этот потрясающий рот…

Женя пошевелила пальцами, погладив немного Маринину ногу, и рывком отодвинула её в сторону. А потом вторую – в другую сторону.

Усмехнулась, и вытащила из-под кровати сумку.

– Собирайся, – сказала, выпрямляясь, – я взяла нам билеты, поезд через два часа.

Марина задохнулась, но ничего не ответила. Она ожидала чего-то подобного, с самого начала ожидала, но оказалась совсем не готова к тому, что это будет ТАК сильно, ТАКбольно. Она с трудом разомкнула руки и увидела кровавые лунки от ногтей на ладонях.

Женя больше не обращала на неё никакого внимания – надела белое белье, сверху – джинсовые шорты и белую же футболку, вытащила из-под кровати кеды. Она спокойно сушила у окна волосы под ярким летним солнцем, и не обернулась даже когда Марина, усилием вытащив себя из кровати, проковыляла в душ – словно старая бабка, больная и едва передвигающая ноги.

Она пришла в себя только через час. Кто знает, что больше помогло – ледяная ли вода, смывающая с тела возбуждение, дыхательные ли упражнения, выгоняющие из легких боль и разочарование, а, может быть, уверенность, что ради достижения цели можно вытерпеть всё что угодно. Впрочем, уверенности этой оставалось всё меньше и меньше.

Марина вышла из душа уже одетая в легкий сарафан и босоножки. Женя сидела на подоконнике и курила в открытое окно.

– Мы опоздаем, – равнодушно сказала она, не поворачивая головы.

– Я готова, – ответила Марина, – можем ехать.

И, словно это всё решило, обе заторопились – суматошно забрали вещи, суматошно рассчитались на ресепшене, загрузились в такси, и синхронно отвернулись в разные стороны.

Марина сидела справа, и пока автомобиль ехал по загруженному машинами Невскому, смотрела на Казанский собор, дворец Белосельских-Белозерских, Екатерининский садик. Ей почему-то показалось вдруг, что всё это – в последний раз. И она больше никогда не увидит этих мест, которые почему-то стали такими родными и знакомыми.

К вокзалу они подъехали за двадцать минут до отправления поезда. Времени на вопросы вовсе не оставалось – Женя сама протянула проводнице их билеты, Марина даже не успела посмотреть, до какой же станции, черт возьми, они едут? Они загрузили сумки на полки, и вдруг оказалось, что еще есть целых пять минут. Целых пять.

Женя молча вышла из купе. Марина последовала за ней. Она по-прежнему ничего не спрашивала – стояла рядом, у вагона, и курила, сдерживая желание зареветь.

И вдруг она увидела, как меняется Женино лицо. Сигарета выпала из её приоткрывшегося рта, а голова сделала непередаваемое движение странной траектории.

– Что?… – Пробормотала она.

Марина с тревогой проследила за её взглядом и увидела, как рядом с соседним поездом стоит группа людей – женщина помоложе держала за руку другую, постарше, а рядом с ними хохоча и что-то громко рассказывая, стоял молоденький парнишка в курсантской форме.

Женя глубоко втянула в себя воздух, и сделала несколько шагов к этой компании. Её не замечали – все были поглощены друг другом. И тогда она неуверенно спросила:

Дата добавления: 2015-09-28; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав

referatqoj.nugaspb.ru referatrzq.nugaspb.ru refalbn.ostref.ru referattzv.nugaspb.ru